«Почему, глупый немец, ты делаешь это кино?»

Фильм Кирилла Туши «Ходорковский» стал сенсацией Берлинского кинофестиваля

Показ фильма Кирилла Туши «Ходорковский» стал одним из важнейших событий «Берлинале» — и это не преувеличение. Так сложились звезды. Во-первых, мир осознает политическую подоплеку «дела ЮКОСа». Во- вторых, харизма и стойкость главного российского зэка притягивает неослабевающий интерес международных СМИ. В-третьих, ограбление офиса режиссера и похищение компьютеров с материалами фильма добавили мировой премьере скандальности... В 10 утра начинают работу кассы «Берлинале», и через 10 минут билеты на все показы проданы. Организаторам пришлось делать специальный пресс- показ, а после него пресс - конференцию, чего работы «Документальной панорамы» удостаиваются чрезвычайно редко.

Главное достоинство фильма — искреннее желание автора пробиться сквозь толщу мнений, интерпретаций, клише по поводу мутной политической жизни нынешней России к пониманию «Ху из мистер Х.?». Туши удается почти невозможное — сохранить спокойную, взвешенную, авторскую интонацию — среди буйства полярных точек зрений. Не впасть в привычную нашему политистеблишменту истерику как хулителей, так и защитников опального олигарха.

Конечно, прежде всего фильм адресован иностранцам, для которых терра инкогнита и мистер Х., и мистер П., да и вся опасная страна, в которой живут либо нищие, либо миллионеры. Страна, простертая от рубиновых звезд до самой до Читы и дальше.

Туши начинает фильм с заснеженной панорамы: работающие нефтяные вышки — церковь на холме — подростки между церковью и вышками. «Вы знаете, кто такой Ходорковский?» — «А... этот тот, который украл много денег у России?» И встык: черно-белая анимация 3D, стилизованная под «Sin City»: самолет Ту-134А (только флаг трехцветный), группа захвата арестовывает российского миллионера No1. Туши не боится визуальной «плакатности», избегает маньеристских изысков. Избирает последовательный рассказ. Ему важно быть внятным. Это удается. Пожалуй, это первый смысловой документальный кинорассказ о современной российской жизни — без матрешек, золотых цепей и танцующего Ельцина.

Свой фильм Туши складывает, как пазл, из множества нестыкуемых откровений и заученных «версий». Среди интервьюируемых друзья юности, коллеги по ЮКОСу, адвокаты, члены семьи.

Леонид Невзлин рассказывает не только о строительстве бизнес-сети «Менатеп», но и о стремлении Ходорковского привить «новейшим богатым» чувство меры, привычку жить скромнее. Генерал Алексей Кандауров говорит о том, что российская олигархия — проект Кремля. Правительство включало зеленый свет развитию отдельных банков, за что их владельцы в нужный час обязаны были «благодарить» власть. Но коррумпированная власть — опухоль, поражающая метастазами общество сверху донизу.

Иностранные коллеги рассказывают о способности Ходорковского обучаться, стремлении стать цивилизованным европейским бизнесменом. ЮКОС стал самым крупным налогоплательщиком страны. Глава ЮКОСа не боялся меняться вместе со временем.

Отдельная тема фильма: «гамбит» Путин—Ходорковский. Олигарх нарушил два очевидных условия выживания: не идти во власть и не поддерживать оппозицию. Один из центральных эпизодов фильма — известная встреча президента Путина с олигархами. Вот он жмет Ходорковскому руку. Вот Ходорковский произносит судьбоносный текст про 30 миллиардов долларовой коррупции. И вот — стальной взгляд Путина. Всё. Это приговор. Который обжалованию не подлежит. Все остальные комментарии, в том числе и самого президента о «доказанных убийствах», прекраснодушие Медведева о правовом нигилизме — слова, слова, слова...

Важную оценку действий европейских политиков (прежде всего Шредера и Меркель) в фильме дает Ирина Ясина. Их борьба за права человека «легким движением» вентиля газовой трубы превращается в «выгодную дружбу».

Вопрос, на который Туши ищет ответ: «Почему он вернулся?» Сын говорит: «Он все знал. Но полетел». Партнеры говорят: «Власть подавала ему знаки — он их в упор не видел». Адвокат Гололобов, обитающий в Лондоне, упрекает Ходорковского в том, что как командир он не имел права попадать в окружение. Но Лебедев уже стал заложником. И за два дня до ареста Ходорковский говорит о решении идти на выборы...

Финал — интервью Ходорковского в зале суда. Он рассказывает об обвинении в краже 350 миллионов тонн нефти. О символическом значении процесса. Он за стеклом. На иностранцев это производит сильное впечатление.

Туши не делает из Ходорковского ни героя, ни безвинную жертву, ни преступника. Его монтаж — слалом меж разных мнений, требующий от зрителя усилия понимания. Фильм не диктует публике привычного для «дока» вердикта: «Виновен?»; «Неповинен?»

Для тех, кто в «курсе дела», картина не станет открытием. Но сколько таких людей? Туши сделал работу за российских документалистов (ради справедливости вспомним, что шесть лет назад о Ходорковском осмелился сделать фильм «Реакция» Владимир Герчиков). Но широкая публика работу Туши вряд ли увидит.

На пресс-конференции выяснилось, что журналисты ждали от автора его собственного вердикта. Режиссер рассказывал, что страх рассеян в атмосфере России, поэтому работать было сложно. Журналисты обсуждали поступок пресс-секретаря Хамовнического суда Натальи Васильевой. Ирина Ясина заметила, что в воздухе «забетонированного» общества что-то меняется. Не у всех получается «согласно молчать». «В отсутствии правозащитных институтов, которые оберегают вас в западном мире, эта девочка сама отстаивала собственное достоинство. И еще защищала честь этого Данилкина. Да он этого не понял...»

Вот что режиссер рассказал о своей работе «Новой газете».

— По пресс-конференции я поняла, что многие ждали от вашего фильма простых выводов. Но их нет.

— Когда я начинал фильм, Ходорковский и для меня был скорее символом, героем, и только потом стал сложным человеком.

— Какой эпизод в фильме кажется вам наиболее драматичным?

— Наверное, момент, где генерал Кандауров говорит о пике конфронтации с Путиным, предвидя скорый финал компании ЮКОС. Важен эпизод, когда Невзлин вспоминает про намеки власти — дабы от них избавиться — на крупную денежную «компенсацию». Такой беспредельный цинизм: «Только не возникайте!» А еще лицо сына Ходорковского Павла, когда я его спрашиваю: «Отчего ты так спокоен?» «Потому что семь лет невозможно плакать». Это, знаете, как палец, который уже не болит, потому что онемел.

— Впервые вы увидели Ходорковского в Чите. Ваши первые впечатления.

— Я страшно удивился, потому что был не вполне уверен, что он существует на самом деле.

— В кино вы размышляете над тем, что есть «маска Ходорковский» и что есть «сам Ходорковский». Насколько далеки эти понятия?

— Это не та маска, за которой прячутся. Я имею в виду разные образы, которые человек на себя примеряет всю жизнь. Различные перспективы — реализованные или нет.

— Ваша картина показывает Ходорковского как личность в развитии. Любопытно наблюдать за тем, как он меняется.

— Это крайне важно. Ведь он сын совершенно разных «Россий». Он и советский человек, и капиталистический, и заложник нынешней России. Ощущение, что Ходорковский кардинально изменился еще до тюрьмы. У меня состоялся разговор с одним восточноевропейским юристом. Когда я сказал, что Ходорковский в тюрьме изменился, он цинично заметил: «Исправительные колонии и существуют, чтобы человека менять к лучшему». Это правда, что часть богатых людей, достигнув успеха, испытывает голод по духовному. Но Ходорковский первым начал серьезно и системно заниматься и благотворительностью, и образованием. Даже если идея «Открытой России» пришла из Америки, это не имеет принципиального значения. Важен результат. Результат — университеты, образовательные программы и прочее, что он развивал. Одного богатого бизнесмена спросили: «Вы даете деньги на образование?» «Никогда! Только больным детям. Посмотрите, один уже давал и как попал. Это небезопасно». Случай Ходорковского продемонстрировал тонкую «красную линию», заступать за которую негласно запрещено.

— Расскажите о своих российских корнях.

— Одна из ветвей моей семьи, фамилия Сангали, известная в Петербурге, владела чугунно-литейной фабрикой. Они первыми устроили общежитие для рабочих. Мой прадед Роберт эмигрировал в 1918 году. Другая ветвь — русско-еврейская из Твери. Они были банкирами и уехали до революции. Обе ветви соединились в Берлине. В детстве я был своеобразным «расистом», потому что мама мне говорила: «Все, кроме русских и евреев, дураки».

— Как изменили вас эти пять лет работы над «Ходорковским»?

— Теперь я уже не такой наивный, как в начале пути. Много нового узнал про Россию. Но еще больше влюбился в Москву. Прежде всего в людей.

— Вы же говорили, что 80% людей из страха отказывались говорить о Ходорковском.

— Если бы все боялись, я бы не сделал кино.

— Да ведь у вас в фильме нет ни одного активно действующего сегодня в России предпринимателя (Чубайс в кадре, и тот отказывается говорить), ни одного главрежа или ректора.

— Конечно. Все бизнесмены отказались. Кремлевские чиновники тоже. Я обращался в Белый дом через пресс-секретаря Пескова — это есть в фильме — безуспешно. Александр Гордон обещал мне помочь встретиться с Сурковым. Отнес письмо, после чего Сурков перестал общаться с Гордоном. Все было так сложно. Друзья говорили мне: «Почему, глупый немец, ты делаешь это кино?».

— Это фильм не только портрет Ходорковского, но и современного российского общества. Какое оно производит на вас впечатление?

— Жизнь в России, особенно в Москве, требует определенной отваги. Во- первых, дорого. Нужно иметь много финансовых и моральных сил, чтобы справляться со многими вызовами. В Берлине жить легче. И аренда квартиры, и сама жизнь недорогая. Если решил остаться в Москве — надо сопротивляться. А кто ходит на эти демонстрации? Выбор интеллектуала, интеллигентного человека труден. Либо уехать, либо научиться жить под «прессом».

— А ведь ушел от ответа Ходорковский на ваш вопрос о «машине времени». Если бы можно было все повторить... вернулся бы он? Этот вопрос — один из главных в фильме.

— Он сказал: «Я этот вопрос задаю себе каждый день». Для меня это и есть ответ. Почему вернулся? Есть несколько причин. Потому что посадили Лебедева. Потому что не хотел перед своей семьей выглядеть предателем и вором. Он надеялся, что будет настоящий суд. Еще не понимал, насколько сильна и безжалостна машина подавления. Думал, что его посадят... на неделю, как Гусинского.

— Вы сказали в одном интервью, что все манипулируют всеми, и сам Ходорковский, и его используют как инструмент для достижения своих целей.

— Я это большое интервью не авторизировал, оно было очень плохо переведено. Цитаты вырваны из контекста. Мне приписаны слова других людей. Теперь оно гуляет по Интернету, и я не знаю, что делать.

— Значит, и вами тоже манипулировали в этом интервью.

— Конечно, меня использовали, чтобы вызвать огонь на фильм, который еще не был готов, но уже превратно истолкован. Понимаете, многим людям во власти это интервью понравилось. Мне один даже сказал: «Молодец, ты начал говорить о том, о чем мы не говорим вслух. Но я и не произносил этих слов для прессы». Прежде всего я не хотел бы принести боль и проблемы людям, которые мне доверились.

— Но разве люди, которые дают интервью в фильме, не занимаются решением своих проблем? Один оправдывает свою эмиграцию в Англию, обвиняя Ходорковского, который «сдался в плен» и не спас многих коллег. Другой оправдывает деятельность своей партии. Ходорковский становится инструментом политических интриг.

— Конечно. Но он-то в тюрьме. Не может ни ответить, ни что-либо сделать.

— Впрочем, и фильм — инструмент воздействия на публику. От вас зависит, с какими мыслями она покинет зал. Вы думали об этом «результате»?

— Я предполагал, что сторонники Ходорковского могут быть не очень довольны моим поведением. Меня это не слишком радовало. Волновался, что фильм может им не понравиться. У меня сложились хорошие дружеские отношения с окружением Михаила Борисовича. С адвокатом Антоном Дрелем, Машей Орджоникидзе (руководителем пресс-центра Ходорковского), Каринной Москаленко, с семьей Ходорковского. С его мамой Мариной Филипповной.

Конечно, у меня была своя Одиссея в поисках истины. Я все время ставил себя на его место. Как бы я повел себя в подобной ситуации? Вся наша жизнь и есть поиск какой-то недостижимой истины. Так же и фильм. Дотронуться нельзя — приблизиться можно. Единственно, я не хотел никоим образом навредить Ходорковскому. И этот компромат, который отчасти выливался через интервью, на меня нагонял страх. У меня было много бессонных ночей. Я же не журналист, который, получив ценную информацию, сказал бы: «Это надо сообщить. Это правда», не задумываясь о последствиях.

— Что же для вас более ценное, чем правда?

— Знаете, когда он будет на свободе, тогда я смогу позволить себе более жесткую дискуссию. А как можно вредить человеку, который сидит в тюрьме?

— Самым сложным, наверное, для вас было сохранить авторскую беспристрастность.

— Это правда. Я вообще через эту работу взрослел. Более того, без нее я бы не вернулся к своим российским корням. И без этой моей крови не был бы столь эмоционален. Решил бы для себя, как многие западные коллеги: «Россия — страна иррациональная, как ее понять?»

— К слову, об иррациональности. Разбой в вашем офисе — это попытка вас напугать? Фильм был уже готов и отдан на фестиваль.

— Согласен. Хотели не похитить фильм, а поселить во мне зерно страха. Скажу вам честно, поначалу я совершенно не думал, что это ФСБ. Я даже немедленно послал в пресс-офис Путина е-mail: «Не думаю, что это работа ФСБ». Конечно, без ответа. Но все русские знакомые, как один, сказали, что это — органы. Значит, ваши люди тотально не верят своей власти?

— Пока результаты следствия неизвестны?

— Два ведомства занимаются этим делом: криминальная полиция и Министерство внутренних дел. Через пару дней что-нибудь узнаем.